Женщины скромно отошли в сторону и из главных действующих лиц превра- тились в покорных, внимательных зрителей происходившей перед ними сцены. Все время, пока Давид изливал свои набожные чувства, у них не вырвалось ни одного жеста удивления, ни одного нетерпеливого взгляда. Они слушали, как будто понимая значение чуждых им слов и чувство глубокой печали, ко- торое должны были выражать эти слова.

Взволнованный только что происшедшей сценой и своими собственными чувствами, учитель пения превзошел самого себя. Он закончил свой гимн, как и начал, среди глубокого, торжественного безмолвия.

Когда последние звуки гимна достигли слуха присутствующих, боязливые взгляды украдкой устремились на отца покойной, и тихий, сдержанный шепот пробежал среди рядов собравшихся. Мунро обнажил свою седую кудрявую го- лову и окинул взглядом окружавшую его толпу робких, тихих женщин. Потом дал знак рукой разведчику, чтобы тот слушал его, и проговорил:

- Скажите этим добрым женщинам, что убитый горем старик благодарит их...

Голова Мунро снова упала на грудь, и он уже начал погружаться в то состояние оцепенения, из которого его вывела предыдущая сцена, когда мо- лодой француз, о котором упоминалось раньше, решился слегка дотронуться до его локтя. Когда ему удалось обратить на себя внимание погруженного в печаль старика, он указал ему на группу молодых индейцев, несших легкие, плотно закрытые носилки, а затем поднял руку вверх, показывая на солнце.

- Я понимаю вас, сэр, - проговорил Мунро с напускной твердостью, - я понимаю вас. Это воля неба, и я покоряюсь ей... Кора, дитя мое! Если бы молитвы убитого горем отца могли иметь какое-либо значение для тебя, как счастлива была бы ты теперь!.. Идемте, джентльмены, - прибавил он, огля- дываясь вокруг с величественным видом, хотя страдания, искажавшие его измученное лицо, были слишком велики, чтобы он мог скрыть их. - Наш долг выполнен, идемте отсюда.

Хейворд повиновался приказанию, заставившему его удалиться от места, где он чувствовал, что каждое мгновение может потерять самообладание. Пока его спутники садились на лошадей, он успел пожать руку разведчику и повторить уговор встретиться с ним в рядах британской армии. Потом он вскочил в седло и, пришпорив коня, подъехал к носилкам, откуда доноси- лись тихие, подавленные рыдания Алисы - единственный признак ее при- сутствия.

Таким образом, все белые люди, за исключением Соколиного Глаза, - Мунро с опущенной на грудь головой, Хейворд и Давид, ехавшие в грустном молчании в сопровождении адъютанта Монкальма и его свиты, - проехали пе- ред делаварами и вскоре исчезли в густом лесу.

Но делавары не забыли тех, с которыми их связало общее горе. Многие годы спустя в их племени все еще ходила легенда о белой девушке и моло- дом воине-могиканине. Через разведчика они узнали впоследствии, что Се- дая Голова вскоре умер, а Щедрая Рука отвез его белокурую дочь далеко в селение бледнолицых, где она наконец перестала лить слезы, и лицо ее снова начало озаряться улыбкой. Но это события уже позднейших лет. А по- ка Соколиный Глаз вернулся к месту, куда его влекло с неотразимой силой.

Он поспел как раз вовремя, чтобы бросить прощальный взгляд на Ункаса, которого делавары уже облекли в его последнюю одежду из звериных шкур. Индейцы остановились, чтобы дать разведчику возможность бросить долгий любящий взгляд на черты усопшего; потом тело Ункаса завернули, с тем чтобы уже никогда не открывать. Выступила процессия, похожая на первую, и все племя собралось вокруг временной могилы вождя - временной, так как впоследствии его останки должны были покоиться среди останков его сопле- менников.

Делавары шли к могиле Ункаса. Вокруг новой могилы были те же серьез- ные, опечаленные лица, царило то же гробовое молчание, наблюдалось то же почтительное уважение, как и у могилы Коры. Тело покойного было помещено в сидячем положении, в позе, выражавшей покой, лицом к восходящему солн- цу; вблизи него были положены орудия войны и охоты. Могилу зарыли и при- няли меры, чтобы защитить ее от нападения диких зверей.

Погребение было окончено, и все присутствующие обратились к следующей части обряда.

Чингачгук снова стал предметом общего внимания. Он еще ничего не го- ворил, а между тем все ожидали услышать что-нибудь поучительное от тако- го мудрого воина. Сознавая желание народа, суровый, сдержанный воин под- нял голову и открыл лицо, до тех пор скрытое в складках одежды, и твер- дым взглядом обвел всех присутствующих. Его крепко сжатые, выразительные губы раскрылись, и в первый раз за всю долгую церемонию голос его проз- вучал так, что был слышен всем.

- Зачем печалятся мои братья? - сказал он, смотря на скорбные, угрю- мые лица окружавших его воинов. - О чем плачут мои дочери? О том, что молодой человек пошел на счастливые поля охоты, что вождь с честью про- жил время своей жизни? Он был добр, он был справедлив, он был храбр. Кто может отрицать это? Маниту нуждается в таком воине, и он призвал его. Что же касается меня, сына и отца Ункаса, то я - лишенная хвои сосна на просеке бледнолицых. Род мой удалился и от берегов Соленого Озера и от делаварских гор. Но кто может сказать, что змей племени позабыл свою мудрость! Я одинок...

- Нет, нет! - крикнул Соколиный Глаз. Он все время пристальным взгля- дом смотрел на строгие, словно застывшие черты своего друга, сохраняя самообладание, но тут не выдержал. - Нет, сагамор, ты не одинок! Мы, мо- жет быть, различны по цвету кожи, но нам суждено идти по одному пути. У меня нет родных и - я могу сказать, как и ты, - нет своего народа. Ункас был твой сын, краснокожий по природе, и, может быть, ближе тебе по кро- ви, но, если я когда-нибудь забуду юношу, который так часто сражался в битвах бок о бок со мной и спокойно спал рядом в часы отдыха, пусть тот, кто создал всех нас, какого бы цвета мы ни были, забудет меня! Мальчик покинул нас, но ты не одинок сагамор!

Чингачгук схватил руку разведчика, в горячем порыве протянутую над свежей могилой Ункаса, и в этой дружеской позе два мужественных и неуст- рашимых воина склонили голову. Горячие слезы капали на землю, орошая мо- гилу Ункаса, словно капли падающего дождя.

Среди тишины, вызванной таким взрывом чувств двух самых знаменитых воинов этой страны, Таменунд возвысил свой голос.

- Довольно! - сказал он. - Ступайте, дети ленапов, гнев Маниту еще не иссяк! Зачем оставаться Таменунду? Бледнолицые - хозяева земли, а день краснокожих еще не настал. Мой день был слишком долог. В утро моей жизни я видел сынов Унамис счастливыми и сильными, а теперь, на склоне моих дней, дожил до того, что видел смерть последнего воина из мудрого племе- ни могикан!