Давид, до известной степени привыкший к этому зрелищу, направился прямо к ним с твердостью, которую, по-видимому, нелегко было поколебать. Это была главная хижина селения - грубый шалаш из коры и ветвей. В ней происходили советы и сходки племени. Дункану трудно было придать своему лицу столь необходимое выражение равнодушия в момент, когда он пробирал- ся между темными могучими фигурами индейцев. Но, сознавая, что жизнь его зависит от самообладания, он положился на благоразумие своего товарища, следом за которым шел, стараясь привести в порядок свои мысли. Кровь "стыла у него в жилах от сознания непосредственной близости свирепых и беспощадных врагов, но он настолько владел собой, что ничем не выдал своей слабости. Следуя примеру мудрого Гамута, он вытащил связку душис- того хвороста из кучи, занимавшей угол хижины, и молча сел на нее.

Как только их гость прошел в хижину, воины, стоявшие у порога, стали также возвращаться туда и, разместившись вокруг него, терпеливо ждали, когда чужестранец заговорит. Многие индейцы в ленивой, беспечной позе стояли, прислонившись к столбам, которые поддерживали ветхое строение. Трое или четверо самых старых и знаменитых вождей поместились на полу немного впереди.

Зажгли факел, вспыхнувший ярким пламенем, и в его колеблющемся крас- новатом свете из мрака выплывали то одни, то другие лица и фигуры. Дун- кан старался прочесть на лицах своих хозяев, какого приема он может ожи- дать от них. Но индейцы, сидевшие впереди, почти не смотрели на него; глаза их были опущены вниз, а на лице было такое выражение, которое мож- но было истолковать и как почтение, и как недоверие к гостю. Люди, сто- явшие в тени, были менее сдержанны. Дункан скоро заметил их испытующие и в то же время уклончивые взгляды; они изучали его лицо и одежду; ни один его жест, ни один штрих в раскраске, ни одна подробность в покрое его одежды не ускользали от их внимания.

Наконец один индеец, мускулистый и крепкий, с проседью в волосах, выступил из темного угла хижины и заговорил. Он говорил на языке вейан- дотов, или гуронов, слова его были непонятны Дункану. Судя по жестам, которыми сопровождались эти слова, можно было думать, что они имели ско- рее дружелюбный, чем враждебный, смысл. Хейворд покачал головой и жестом дал понять, что не может ответить.

- Разве никто из моих братьев не говорит ни по-французски, ни по-анг- лийски? - сказал он по-французски, оглядывая поочередно всех присутству- ющих в надежде, что кто-нибудь утвердительно кивнет головой.

Хотя многие повернули голову, как бы желая уловить смысл его слов, но ответа не последовало.

- Мне было бы грустно убедишься, - проговорил Дункан по-французски, выбирая наиболее простые слова, - что ни один представитель этого мудро- го и храброго народа не понимает языка, на котором Великий Отец говорит со своими детьми. Его огорчило, если бы он узнал, что краснокожие воины так мало уважают его.

Последовала продолжительная, тяжелая пауза, в течение которой ни одно движение, ни один взгляд индейцев не выдали впечатления, произведенного этим замечанием.

Дункан, который знал, что молчание считалось достойной чертой среди его хозяев, с радостью воспользовался этим, чтобы собраться с мыслями.

Наконец тот же самый воин, который обращался к нему раньше, сухо от- ветил ему на канадском наречии:

- Когда наш Великий Отец говорит со своим народом, то разве он разго- варивает на языке гуронов?

- Он не делает разницы между своими детьми, какой бы ни был у них цвет кожи - красный, черный или белый, - ответил Дункан уклончиво, - хо- тя больше всего он доволен храбрыми гуронами.

- А что он скажет, - спросил осторожный вождь, - когда гонцы сосчита- ют перед ним скальпы, которые пять ночей назад находились на голове ин- гизов?

- Они были его врагами, - сказал, невольно содрогнувшись, Дункан, - и нет сомнения, что он скажет: "Это хорошо, мои гуроны - очень храбрый на- род".

- Наш отец в Канаде так не думает. Вместо того чтобы, заботясь о бу- дущем, награждать индейцев, он обращает свои взоры в прошлое. Он видит, мертвых ингизов, но не гуронов.

Что может это значить?

- У такого великого вождя, как он, больше мыслей, чем слов. Он забо- тится о том, чтобы на его пути не было врагов.

- Пирога мертвого воина не поплывет по Хорикэну, - угрюмо возразил индеец. - Его уши открыты делаварам, которые враждебны нам, и они напол- няют их ложью.

- Этого не может быть. Слушай, он приказал мне, человеку, сведущему в искусстве лечения, пойти к его детям - краснокожим, живущим по берегам Великих озер, - и спросить, нет ли у них больных.

После этих слов Дункана снова наступило молчание.

Глаза всех одновременно устремились на него, как бы желая допытаться, правда или ложь скрывается в его заявлении, и такой ум и проница- тельность светились в этих глазах, что Хейворд содрогнулся. Но из этого неприятного положения его вывел только что говоривший с ним индеец.

- Разве ученые люди из Канады раскрашивают свою кожу? - холодно про- должал гурон. - Мы слышали, как они хвастаются, что их лица белы.

- Когда индейский вождь приходит к своим братьям белым, - возразил Дункан с большой уверенностью, - он снимает свою одежду из шкуры бизона, чтобы надеть, предложенную ему рубашку. Мои братья раскрасили меня, и потому я хожу раскрашенным.

Сдержанный шепот одобрения показал, что этот комплимент племени про- извел благоприятное впечатление. Пожилой вождь сделал одобрительный жест, который повторили большинство его товарищей. Дункан начал дышать свободнее, чувствуя, что самая тяжелая часть его испытания прошла; а так как он уже приготовил простой рассказ, который должен был придать прав- доподобие его выдумке, то его надежды на успех окрепли.

После молчания, длившегося несколько минут, которое индейцы хранили как бы для того, чтобы привести в порядок свои мысли и дать приличный ответ на заявление их гостя, другой воин поднялся со своего места, при- няв позу, которая свидетельствовала о его желании говорить. Но едва он раскрыл рот, как из лесу донесся тихий, но ужасный звук, за которым не- медленно последовал высокий, пронзительный крик, похожий на жалобное за- вывание волка. Эта неожиданная страшная помеха заставила Дункана вско- чить со своего места и забыть обо всем, кроме впечатления, произведенно- го на него ужасным криком. В тот же самый момент воины толпой хлынули из хижины, и воздух огласился громкими криками, почти заглушившими ужасные звуки, еще звеневшие под сводами деревьев. Дункан, будучи не в состоянии владеть собой, сорвался с места и стал в самой середине нестройной тол- пы. Мужчины, женщины и дети, старики, немощные и сильные-все вышли из хижины; одни громко кричали, другие с бешеной радостью хлопали руками - словом, все выражали дикую радость по поводу какого-то неожиданного со- бытия. Дункан, оглушенный сперва криками, вскоре понял причину этого ра- достного возбуждения.

Было еще достаточно светло, для того чтобы увидеть яркие просветы между вершинами деревьев там, где несколько тропинок вело в глубину ча-